7slov (7slov) wrote,
7slov
7slov

Categories:

Скажу некрасиво, но честно

Что меня привлекло в Борхесе? Он хороший, даже отличный, популяризатор. Всё что он говорит от себя: рассуждает исходя из своих идей и воззрений, не так интересно, как то, кого и что он цитирует, как он сводит это всё в одну понятную и логическую схему. Короче, анализирует и систематизирует он лучше, чем рассуждает.

О чем я вчера и сегодня, в процессе походов по городу, думала, *и Борхес пришелся кстати* о том, как мне удалось прожить и вынести из всего пройденного то, что я несла, как я не растеряла этого, и никому не удалось выбить это у меня из рук, а правильнее сказать, из меня. Мне не с кем, по большому счету, было это обсудить, меня никто, за редким исключением, не поддерживал в моих идеях и мировоззрении. *Я на самом деле - «убитый интроверт и критик».*
Стала я это дело анализировать и поняла, что всегда защищала это, как самую дорогую ценность, потому, что нет ничего дороже, во всяком случае, для моей сущности, чем «память» о вечности и дороги к ней.
Странно одно, я очень критична к себе, и к другим тоже, это никому никогда не нравилось, даже если я об этом не говорила, это было видно.
Себя я критиковала за непримиримость, за нежелание самоотверженно нести другим то, что поняла сама, за нежелание понимать и входить в положение большинства. Я просто противостояла и отстаивала своё, по сути, в чем-то себя. В чем себя и упрекала: «я всё-таки отстаиваю себя». Но это лишь видимость, «Я», в этом случае дело десятое. Моя жизнь не стоит и сотой части того, что я отстаивала. А позже, стала пытаться объяснить, всем кто попадался под руку.
И сколько бы я не критиковала себя в этом смысле, у меня всегда не хватало аргументов, чтобы «поставить себя в угол». А всё просто. Человек, забывший о вечности, забывает обо всём, кроме себя, и всё что он может противопоставить тому, кто эту вечность в себе несет, это собственное «Я» и «свод правил» по которым он живет, беря в свидетели и в адепты, множество лиц живущих так же, а по-сути целое общество. Стоит только поддаться этому идиотизму и тебя начнут обращать в этот «символ веры». Я пробовала «быть помягше», но у меня ничего не получилось, как бы я не «ела себя», я приходила к одному и тому же выводу, что я и так достаточно мягка. И за рамки правильных действий я не выхожу. За эти рамки я как раз выхожу тогда, когда пытаюсь понять и принять общепринятое «правильно». Людей помнящих о вечности довольно мало, тех, кто о ней забыл очень много. И эти два полюса будут в противостоянии, всегда. Фактически, приходится отражать то, что тебе предлагается, именно в том самом изуродованном виде, в котором оно здесь пребывает и распространяется, как единственно верный выход. Приходится говорить о действительно, единственно верном выходе, но форма преподнесения информации выбирается автоматически в соответствии с окружающей средой. Поэтому, я с некоторых пор себя не упрекаю, ни в резкости, ни в грубости, ни в чем-либо ещё. Стремиться к идеальной форме в этом смысле – тщетно. Поэтому красота достижима лишь в творческом процессе, и результат её может быть прекрасен. Жизнь же и форма проживания в этом мире, красивой быть не может. Если это правильная жизнь. Если оглянуться вокруг, что можно назвать красивым? Только природные стихии, пожалуй, а человек всегда уродлив. Ну, право слово, и иного не подберешь. Человека можно помыть, побрить, накрахмалить, залить парфюмом и одеть в самое лучшее, но он искажен, он крив, короче, изуродован своим представлением о том, что: ничего нет в этом мире более ценного, чем он сам; и нет иного мира, кроме того, в котором он пребывает; а также, нет иной жизни кроме той, которую он проживает. Поэтому не проживает он её, а прожигает. Не смотря на то, что XXI век на дворе, и доступность любой информации во много раз превышает ту, что была в веке XIX и начале XX, люди сильно отупели с тех пор. Они знают что такое… да боже мой, чего они только не знают, но они совсем потеряли «память» и стали идиотами. *Припоминаю один буддийский мудрец говорил об этом и назвал этих людей именно идиотами. Вот и Борхес приводит примеры, пользуясь теми же словами.*
К чему я это всё, в конечном итоге? К тому, что у всех свои методы. Одни движут науку и историю, исследуя области находящиеся за пределами понимания большей части человечества, конечно, ошибаются, но докапываются до истины, кто-то из этих трудов выбирает перлы, анализирует и собирает это в нескольких томах, как Борхес, чтобы это было доступно многим, кто-то собственным опытом и трудом познает грязь этого мира и достигнув мудрости становится богом слова и обретает учеников, как Будда, или идет в народ и предоставляет возможность, каждому прикоснуться к истине, как Иисус Христос *не путать с богословием*. Какими бы ни были методы, никогда и никому из них, и идущим подобными путями, я не скажу, что это сурово и жестоко, что это самоуверенно и безапелляционно, что это грубо и некрасиво. Главное достичь истины и объяснить её многим и многим живущим. Жизнь не так длинна, чтобы извращаться в изобретении идеальных форм передачи информации. Это и есть подлинное нелицемерие. Как сказал недавно один человек, которому я доверяю: «о, это такое милосердие, говорить людям об этом, в любой форме». Вот и Будда говорил, о том, что практика не имеет определенной формы и главное суть.

А дальше просто из Борхеса. С чем-то я согласна полностью, с чем-то не совсем, с чем-то вовсе не согласна, но он заставляет задуматься, явно не одну меня. Я просто анализирую. И рада, тому, что кто-то некогда думал, по сути, так же, или догадывался об этом. Во всяком случае, ход мыслей верен.
*Прослеживается мысль: догматики сделали учение Христа культовым предметом вечной спекуляции, и под Его прикрытием занимались банальным измерением своих членов: у кого длиннее, толще, а может у кого-то два… А сегодня, как и вчера, на этом поприще, ничего не изменилось. На этих застывших понятиях, многие люди строят свои отношения с воображаемой вечностью, приумножая искажения и без того больного нашего общества. Древние греки были во многом мудрее.*

Вот что так пылко говорит Плотин: «Всякая вещь на умопостигаемых небесах есть небо, и земля там тоже небо, как и животные, растения, люди и море. И зрят они мир нерожденный. Все смотрится в иное. И нет в сем царстве вещи непрозрачной, нет ничего непроницаемого, мутного, но свет сталкивается со светом. Все везде и все – это все. Каждая вещь есть все вещи. И солнце – это все светила, и всякое светило – это все светила и солнце. И никому тот мир не чужбина». Этот слаженный универсум, этот апофеоз уподобления и согласия еще не вечность, но прилегающее к ней небо, не вполне свободное от чисел и пространства. К созерцанию вечности, мира универсальных форм, призывает и следующий отрывок из пятой книги: «Пусть люди, зачарованные здешним миром, его мощью, красотой, упорядоченностью непрерывного движения, богами видимыми и невидимыми, в нем обитающими, демонами, деревьями и животными, вознесутся мыслью к Реальности, ибо все это лишь ее отражение. И увидят они там умопостигаемые формы, не заемные у вечности, но истинно вечные, и узрят ее предводителя, чистый Ум, и недостижимую Мудрость, и истинный век Хроноса, чье имя Полнота. Все бессмертные вещи в нем. Всякий ум, всякий бог и всякая душа. Он везде, зачем ему куда-то идти? Он счастлив, для чего ему перемены и превратности? И то, что потом он обрел, было у него вначале. Все ему принадлежит в единой вечности – той вечности, которой вторит время, кружа вокруг души, всегда бегущей от прошлого, всегда стремящейся в будущее».

В третьей книге «Эннеад» мы читаем, что материя нереальна, что она чистая и полая пассивность, принимающая любые универсальные формы, как их принимает зеркало, формы будоражат материю, не меняя ее сущности. Ее наполненность – это именно наполненность зеркала, прикидывающегося наполненным, но на самом деле оно пусто, это призрак, который не исчезает, потому что ему недостает сил даже на то, чтобы перестать быть. Главное же – формы. О них, вторя Плотину, но много позже, Малон де Чайде говорит следующее: «Чтобы постичь действия Бога, вообразите, что у вас есть восьмигранная золотая печать, на одной стороне которой вычеканен лев, на другой – лошадь, на третьей – орел, и так подряд. И вот вы на одном куске воска отпечатываете льва, на другом – орла, на третьем – лошадь... конечно, все, что есть на воске, есть и на золоте, и нельзя отпечатать того, чего не было вычеканено на печати. С одним различием: то, что есть на воске, всего лишь воск и ничего не стоит, а то, что на золоте, есть золото и стоит дорого. В тварном мире добродетели конечны и ничего не сто¬ят. В Боге они золотые, потому что они суть сам Бог».

Возвращаюсь к Плотиновой вечности. Пятая книга «Эннеад» включает самый общий перечень составляющих ее сущностей. Здесь и Справедливость, и Числа (до которого?), и Добродетели, и Деяния, и Движение, но нет там ни ошибок, ни дурных слов, ибо они суть недуги материи, до которой пала форма. Есть Музыка, но в виде Гармонии и Ритма, а не мелодии. У патологии и агрономии нет архетипов, потому что в них нет нужды. Ничего не говорится и о хозяйстве, стратегии, риторике и искусстве правления; впрочем, как явления временные, они, возможно, соотносятся с архетипами Красоты и Числа.

Можно утверждать с большой степенью вероятности, что «нашу» вечность учредили несколько лет спустя после того, как хроническое кишечное недомогание свело в могилу Марка Аврелия, и что местом, где произошло это головокружительное событие, была балка Фурвьер, прежде называемая Форум Ветус, а ныне знаменитая своей базиликой и фуникулером. Эта учрежденная епископом Иринеем всеобъемлющая вечность была не просто новой сутаной, в которую облеклась церковь, не была она и каким-то доктринальным изыском, ей пришлось стать сознательной позицией и оружием. Слово рождается Отцом, и Дух Святой исходит от Отца и от Сына, на основании этих двух бесспорных фактов гностики приходят к заключению, что Отец был раньше Сына и оба предшествовали Духу. Такой вывод разъединял Троицу. Ириней разъяснил, что оба события – рождение Сына Отцом и исхождение Духа от них обоих – осуществляются не во времени, но разом охватывают прошедшее, настоящее и будущее. Эта точка зрения возобладала, сейчас она – догма. Так была провозглашена вечность, таившаяся прежде в тени какого-то безвестного платоновского текста. Неслиянность и нераздельность трех ипостасей Господа ныне представляется слишком незначительным вопросом для того, чтобы на него серьезно отвечать, и, однако, не приходится сомневаться в том, что этот вопрос имел первостепенное значение, поскольку с его решением связывались определенные надежды: «Aeternitas est merum hodie, et immediata et lucida fruitio rerum infinitarum». (Вечность есть чистое настоящее, а также безраздельное наслажде¬ние бесконечностью {лат.)) Идеологическое значение полемики вокруг Троицы также сомнению не подлежит.
Сейчас в светских католических кругах к Троице относятся как к чему-то само собой разумеющемуся, безупречно верному и беспредельно архаичному. Меж тем в кругах либералов ее рассматривают как воплощение изживающей себя церковной догмы, подлежащей устранению по мере развития демократии. Конечно, троичность не умещается в эти представления. Внезапную идею объединить в одно целое Отца, Сына и призрак, можно счесть интеллектуаль¬ным извращением, она – как чудище из ночного кошмара, ведь если ад представляет собой физическое насилие как таковое, то сплетение трех фигур – это какой-то интеллектуальный ужас, некая заарканенная вечность, уловленная при помощи двух повешенных друг против друга зеркал. У Данте она изображена в виде разноцветных прозрачных кругов, совпадающих друг с другом. У Донна это толстые змеи, обвившиеся одна вокруг другой. «Toto coruscat trinitas mysterio», – написал св. Павлин.
Идея соединения трех лиц в одном, взятая сама по себе, отдельно от концепции искупления, должна показаться странной. Оттого, что мы будем рассматривать ее как вынужденную меру, тайна Троицы не станет менее загадочной, правда, может выявиться ее назначение. Нетрудно понять, что отказ от Троичности или, по крайней мере, от Двоичности превращает Иисуса из вечного мерила нашей веры в какого-то случайного посланца Господа, некий исторический факт, которого могло и не быть. Если Сын – не Отец, искупление – не дело рук Бога, а если Он не вечен, не вечна и жертва вочеловечения и крестных мук. «Только беспредельное совершенство может спасти навеки падшую душу», – указывает Иеремия Тейлор. Так получает оправдание догма, хотя представление о рождении Сына Отцом и Духа обоими не снимает вопроса о приоритете, не говоря уже вообще об ущербности всякой метафоры.

Богословы не слишком утруждают себя вечностью. Обычно они ограничиваются указанием на то, что это исчерпывающее переживание всех фрагментов времени как актуальных, и мусолят Священное Писание в поисках подтверждения собственным измышлениям, при этом складывается впечатление, что Дух Святой так и не сумел толком выразить то, что так внятно говорит комментатор. Потому-то им так нравится это свидетельство то ли великолепного презрения, то ли просто долголетия: «Один день перед Господом как тысяча лет, и тысяча лет как один день», или великие слова, услышанные Моисеем и составлявшие имя Бога: «Я есмь Сущий», или те, что услышал до и после видений стеклянного моря, багряного зверя и птиц, пожирающих трупы тысяченачальников, св. Иоанн Богослов с Патмоса: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец».

В итоге вечность осталась атрибутом беспредельного Божественного ума, и хорошо известно, что целые поколения богословов были заняты созиданием этого Божественного ума по своему образу и подобию.

Архетипы и вечность – вот два слова, сулящих наиболее устойчивое обладание. Конечно, всякая очередность безнадежно убога, а истинный душевный размах домогается всего времени и всего пространства разом.

Известно, что личность становится сама собой благодаря памяти и что ее утрата приводит к идиотии. То же самое можно сказать о Вселенной. Без вечности, без этого сокровенного и хрупкого зеркала, в котором отражается то, что прошло через души людей, всеобщая история – утраченное время, в котором утрачена и наша личная история, и все это превращает жизнь в какую-то странную химеру. Чтобы закрепить ее, мало граммофонных пластинок и всевидящего глаза кинокамеры, этих отображений отображений, идолов других идолов. Вечность еще более диковинное изобретение. Это правда, что ее нельзя себе представить, но ведь и скромная временная последовательность тоже непредставима. Утверждать, что вечности нет, предполагать, что время, в котором были города, реки, радости и горести, полностью изымается из обращения, так же неоправданно, как и верить в то, что все это можно удержать.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments