7slov (7slov) wrote,
7slov
7slov

В продолжение к предыдущему...

Показалось интересным название книги – «Двенадцать добродетелей»… спасибо товарищу, что не забыл и привез. Всегда приятно находить подтверждение собственного опыта, причем не в межличностно-психологическом, а в пространно-философском варианте. Есть вещи, о которых нельзя говорить конкретно, нельзя приводить примеры, намеки в принципе тоже вводят в заблуждение и не придают ясности данному вопросу, это вопрос взаимодействия существ в целом. Есть множество способов взаимодействия, число их не бесконечно, но и не в этом суть, а в том, в чем причина этой связи, связи в общем, связи существ.
Если мы общаемся исключительно по нужде, а то и по принуждению, то значит, мы ничего не извлекаем из общения, никакой высшей пользы для себя. Значит, причина взаимодействия людей сводится к материально-практичеким процессам.
Я знаю, что значит прервать все контакты, это значит наблюдать поверхность коммуникативных процессов этого мира, наблюдать массу народонаселения с их пороками и страстями, потому что на поверхности плавает исключительно дерьмо, с прискорбием это сообщаю, и меня этот факт нисколько не заводит и не радует. Оставаясь один на один с собой не прогрессируешь, нет, не останавливаешься, но если и живешь чем-то, то только своими прежними воплощениями и их проработкой, проработкой образов к которым был не просто причастен, а являлся ими. В конечном счете, приходит время отбросить их, упразднить их ценность, потому, что они престают иметь какой-либо смысл. По простой причине: твоей задачей становится раскрытие и пробуждение этих образов в других… но чтобы в полной мере это практиковать надо вот именно отказаться от своих чтобы не предлагать другим своих образов, а извлекать на поверхность сознания образы дремлющие в других, иначе мы рискуем изваять жалкое подобие себя из другого, потому, что подобие (дубликат), в данном случае может быть только жалким.
Может быть, ещё пораспространяюсь на этот предмет, позже, а пока хотелось просто выложить выдержку из книги Герберта Витценмана. Она довольно красноречиво иллюстрируют один из способов взаимодействия существ. Способ мне близкий, хоть и не единственный. Возможно, не со всеми формулировками согласна, иногда хочется подобрать более точное определение некоторых вещей (к примеру, «человечное» и «человеческое» заменила бы на великодушное и благородное <область духа>), но в целом, если смотреть на метод – передано верно.

Через наше мышление, которое владеет любым наречием, немая роза обретает речь. Оно может заставить ее отцвести, может свернуть в семя и вновь пробудить к новому цветению. Но всегда это один и тот же лик, мимику которого толкует наше живое понятие. В этом толковании оно подобно Протею, который, будучи способен к любой метаморфозе, каждый образ делает своим. Форма такого толкования – растворение любого состояния в движении; смысл его – возвращение движения к его истоку, слову, которое выражает человека, произносящего его. Повелевает этой волшебной силой молния нашей воли. Метая ее в наше представление, тем самым вызывая его из мертвого оцепенения (которое удерживает ставшее) к жизни (которая приводит в движение становящееся), мы из зрителей превращаемся в сотворцов мирового процесса. Ибо теперь действительность для нас не только продукт, который мы отображаем, но процесс, в котором мы участвуем. Отныне мы не отображаем волну в косности нашего представления, где она замирает, но следуем за движением реки, в котором она рождается. Таким образом мы повторяем творчество розы и восхищаемся им. Ибо в нас бьет тот же источник, что и в ней. Ее развитие становится нашим, а наше – ее. Мы празднуем преобразование всего сущего через дух.
Многие хранители помогают нам сберечь гибкость понимания. Но узнать их нелегко, ибо вначале они скрываются под масками. Однако мы обладаем способностью различать, приподнимающей эти маски. Благодаря ей мы понимаем, что людям суждено быть хранителями друг друга. А ведь для этого нам нужно только умение владеть собой. Оно сильнее, чем желание высылать свои собственные мысли, словно комариный рой, против чужих воззрений. Ведь именно в том и состоит благородство нашего мышления, что оно образует почву, куда может пустить корни чужое мышление. Через наши понятия мы ничего не узнаем о внутренней сути другого человека. Для нас она может раскрыться лишь через его собственные мысли. И даже не столько через содержание, сколько через их смысловую последовательность, звучание чувств и напряжение воли. Поэтому в сокровенности нашего мышления на более высокой ступени происходит то же самое, что и с розой, когда мы осознаём ее прелесть через ее достоинство, а сотворенное ею – через ее творчество. Ведь, окружая чужое мышление нашим молчанием, мы открываем в мыслящем больше, чем тот может открыть в себе сам. Ибо наше самоотречение снимает пелену с глаз, до этого сокрытых от нас маскою личности. Мы встречаемся со взором человеческой индивидуальности, которая не ограничена одной земной жизнью, но способна ко многим воплощениям. Сила становления этой индивидуальности движет теперь становящимся началом нашего собственного существа. Думая чужие мысли, мы обретаем силу души, превосходящую волю нашего собственного мышления. Когда в нас мыслит другой, мы не дополняем с помощью языка нашего познания, слова которого восходят к праязыку мышления, – сотворенное творением, как делаем это в случае с розой. Напротив, нашим молчанием, тем более пространным, чем строже оно отказывает себе в любом вмешательстве, мы создаем чистое пространство. В нем открывается, насколько самосозидание человеческой индивидуальности превосходит сотворенное в ней природой. И точно так же, как творчество розы озаряет ее явление, сверхличностное начало другого человека озаряет его личностное.
Сверхличностное, которое мы постигли, становится нашим хранителем. Ибо творческое начало, которое оно излучает, пробуждает все творческое и в нас. Оно рождается в этом постижении, даже если мы этого не сознаем. Ведь все истинно творческое – дитя нашего отречения от себя. (Ибо нет настоящего творчества без самопреодоления; оно есть активность; наши страсти стремятся поработить как нас, так и других.) И лишь самоотречение ведет мыслящее человеческое начало в нас к мыслящему человеческому началу в другом. Ибо творческая сила мышления есть отречение от себя: суть его – безграничное самозабвение. И отказ мышления от себя есть творческая сила мышление провозглашает самое невзрачное творением Вселенной и таким именно образом является всеохватывающей связью.
Этот отказ от себя столь глубоко укоренен в нашем существе, столь неразрывно с ним связан, что отбрасывает свой отблеск даже на самое смутное сознание. Ибо даже самый свирепый прослеживает ход мыслей своих ближних. Ведь только так он может найти зацепку, чтобы осуществить свое вме¬шательство. Пусть лишь на миг, но и он дол¬жен уступить чужому мышлению место собственного. Без остатка такой готовности не было бы никакого вида человеческого общения.
Но мы можем определить молчание своей задачей и вполне сознательно. Таким образом, оно не только открывает нам суть другого человека, но и ему самому – пространство, дотоле, может быть, ему неведомое. Воспринимая человека как нечто большее, чем то, как он сам представляет себя в своем повседневном сознании, мы пробуждаем в нем праобраз его индивидуальности. Он начинает ощущать себя более правильно, чем позволяло ему его прежнее самопознание. Но и для нас этот освобожденный взгляд становится наивысшим благодеянием. Ибо равным образом он напоминает нам о том лучшем, что есть в нас. Такой направленный на нас взгляд мы ощущаем каждый раз, когда мыслим не бесцеремонно, а внимая другому. Это благоговейное внимание может быть обращено на самое невзрачное, да и на путаное и даже на враждебное мышление. Ибо оно почитает не результат мышления, а мыслящее Я. А перед его величием мы всегда преклоняемся. Оно вызывает наше сопереживание тем настойчивее, чем сильнее груз несовершенного вещества, предоставляемого плотью Земли делу самосозидания, обременяет его духовное существо. И бессмертное Я именно тогда несет свою благодарность самоотречению, когда последнее отводит взгляд Я от собственного его несовершенства, Ведь творческая уверенность, открывающая нам преходящесть всего несовершенного и непреходящесть стремления, может передаться многим, малодушие которых тает под нашим улыбающимся взглядом. Такой зов не остается без ответа. Человеческое Я, которому мы уверенностью и молчанием оказываем наивысшее почтение, отвечает нам защитой, какую распространяет вокруг себя творческое начало. Многие, будучи лишь ненадежными хранителями самих себя, могут таким образом стать нашими защитниками. Ибо их воздействие распространяется шире, чем их знание. Благодаря такому воздействию, которое часто остается тайной для них самих, они помогают нам развить способность в созданном разглядеть созидающее. Праобраз этой способности мы постигли во встрече с другим человеком в сфере мышления. Это око, которое ощущает, как видит себя в нем другое око. При этом личность, находящаяся в плену своей телесной оболочки, может пройти и не за¬метить встречи, которой нас объемлет ее бессмертная индивидуальность. В своем повседневном сознании она может даже вы¬ступить как наш противник. Тот факт, что данная форма общения не известна обще¬ственному мнению, не опровергает вышесказанного.
Постигнув все это, мы смотрим на розу по-новому. Благодаря духовной встрече с другим человеком дремлющее в нас творческое начало пробуждено к своему предназначению. Теперь мы обрели творческое отношение ко всему сущему, Ибо законы, обычно управляющие им под сенью вышних существ, теперь определяют ход нашего собственного мышления. Лишь тогда эти законы очеловечиваются. Поэтому их действие, распространившись внутри нас, требует от нас бдительности. Только контроль за мыслями, защищающий от блужданий и мечтаний, своим благоговением к божественному делает нас способными и достойными возвысить тяжесть чувственных явлений до нравственно-человеческого начала. Очи человеческой индивидуальности, личины которой спали перед нашим благоговением, являются стражами и провожатыми такой почтительной открытости. Ее мы и преподнесли им, окружив мышление этой индивидуальности нашим молчанием. Теперь они оберегают наше молчание, дабы оно постоянно напоминало нам о благородно-человеческом, когда язык нашего мышления служит устами другим существам. Именно это постоянное присутствие человеческого, а не чувственный мир, и есть истина. Ибо она созидательна, и только наше творческое начало, стремящееся к человечности и уважающее ее, может найти дорогу к истине.

 
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments